- Сейчас - нельзя.
- Ладно же! Мы все равно войдем! И, схватив меня за руку, входит.
Сердце у меня колотится - старик может разозлиться, позвать полицию, испортить наше путешествие.
- Почему ты сделал это?
- Потому что ты хотела осмотреть часовню изнутри.
Но мне это не удается: глаза не смотрят - эти пререкания и то, как я отнеслась к запрету, уничтожили все очарование такого чудесного утра.
Я чутко прислушиваюсь к тому, что происходит снаружи, я представляю, как старик зовет полицию. Святотатцы. Грабители. Они нарушают закон, преступают запрет. Старик ведь сказал им - закрыто, час посещений прошел! Он немощен и дряхл, он не в силах был нас удержать, мы не проявили уважения к старости - и в глазах полиции это усугубит нашу вину.
Я остаюсь внутри ровно столько времени, сколько нужно, чтобы освоиться. Но сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы он не услышал его стук.
- Мы можем идти, - говорю я, выждав время, необходимое для того, чтобы прочесть «Отче наш».
- Не бойся, Пилар. Тебе не придется подыгрывать этому старику.
Мне вовсе не хочется, чтобы конфликт со сторожем привел к ссоре с моим другом. Надо сохранять спокойствие.
- Не понимаю, о чем ты говоришь, - отвечаю я.
- Есть люди, которые постоянно воюют с кем-то - с окружающими, с самими собой, с жизнью. И постепенно у них в голове начинает складываться некое театральное действо, и либретто его они записывают под диктовку своих неудач и разочарований.
- Я знаю многих таких.
- Беда в том, что они не могут разыграть эту пьесу в одиночку, - продолжает он. - И тогда прибегают к помощи других актеров.
Здесь произошло нечто подобное. Старик хотел за что-то на ком-то отыграться, кому-то за что-то отомстить и выбрал нас. Если бы мы послушались его, вняли его запрету, то испытывали бы сейчас горечь поражения и раскаивались бы. Мы бы стали частицами его убогой жизни и его неудач.
Но его враждебность бросалась в глаза, и потому нам нетрудно было уклониться от нее. Куда хуже, когда люди «вызывают нас на сцену», начиная вести себя как жертвы, жалуясь на то, что жизнь полна несправедливости, прося у других совета, помощи, заступничества.
Он заглянул мне в глаза.
- Берегись, - сказал он. - Ввяжешься в такую игру - проиграешь непременно.
Он прав. И все же мне было как-то не по себе: в душе оставался неприятный осадок.
- Я помолилась. Я сделала все, что хотела. Мы можем выйти наружу.
И мы выходим наружу. Контраст между царившим в церкви полумраком и ослепительным солнечным светом так силен, что я на несколько мгновений слепну. Когда же зрение возвращается ко мне, вижу, что старика нет.
- Пойдем, пообедаем, - говорит он и направляется в сторону городка.
За обедом я осушила два стакана вина. В жизни еще не пила так много. Я спиваюсь.
«Не надо преувеличивать».
Он разговаривает с официантом. Узнает, что в окрестностях еще сохранились развалины римских построек. Я пытаюсь принять участие в беседе, но скрыть дурное настроение мне не под силу.
Принцесса превратилась в жабу. Ну и что с того? Какое значение это имеет, если мне ничего не надо - ни мужчины, ни любви?
«Я ведь знала заранее, - думаю я. - Знала, что он нарушит равновесие моего мира. Разум предупредил меня - но сердце не захотело внять его совету».
Как дорого обошлось мне обретение той малости, которую я получила. Мне пришлось отказаться от стольких желанных мне вещей, отвернуться от стольких дорог,